.

sputnik.social

Прочитанное


#1

Буду тут делиться впечатлениями о прочитанных или читаемых книгах.
Недавно закончил “Возвращение в Брайдсхед”. Английский роман в его лучшей форме. Невообразимо гейское чтение о дружбе двух студентов, один из которых всюду шатается с любимым плюшевым медведем, потом тот что с плюшевым медведем начинает пить, а второй становится великим художником, плюс женится, потом разводится, чтобы жениться на своей знакомой из студенческих времен, на женщине, которая бросает своего мужа, который описан как лихой и отважный парень, но почему то не препятствует отношением своей жены с каким то левым чуханцом, и тактично интересуется, не помешает ли его присутствие их счастью.


Главные герои постоянно куда то едут, пьют, посещают гей бары, иронично воспринимают житейские невзгоды, и посещают светские рауты. Второй Мировой войне в романе посвящено меньше места, чем описанию уютного пряничного домика с репродукциями, нянечкой и деревянной лошадкой. Вообще ирония это ключевое чувство текста. Первая мировая война, вторая мировая война, крах цивилизаций, трубы концлагерей, а англичанин насмешливо улыбается, закатывает глаза и подмигивает жопой.

Особенно обрадовал нижепреведнный фрагмент. Тут и картонная армата, и пан Тымчук, тут все

На следующий вечер приехал Рекс со своими политическими дружками.
– Они не будут воевать.
– Они не могут воевать. У них нет денег… у них нет нефти.
– У них нет молибдена… у них не хватит людей.
– У них не хватит наглости.
– Они побоятся.
– Они боятся французов… боятся чехов… боятся словаков… боятся нас.
– Это блеф.
– Конечно, блеф. Где у них вольфрам? Где у них марганец?
– Где у них хром?
– Я расскажу вам одну историю…
– Вот, вот, послушайте, это интересно, Рекс расскажет одну историю.
– …один мой приятель путешествовал на машине по Шварцвальду, только на днях вернулся, и вот он рассказывал мне вчера, пока мы с ним играли в гольф. Едет он, представьте, проселочной дорогой, дорога поворачивает, и он с ходу выезжает на шоссе. А на шоссе – что бы вы думали? Танковая колонна. Тормозить поздно, он вылетает на асфальт и на всем ходу врезается прямо в танк. Ну, думает, крышка… Слушайте, слушайте, сейчас будет самое смешное.
– Сейчас будет самое смешное.
– Он проехал танк насквозь и даже краску с кузова не содрал. Что б вы думали? Танк-то был брезентовый – разрисованный брезент на бамбуковой раме.
– У них нет стали.
– У них нет станков. Нет рабочей силы. Они голодают.
– У них нет жиров. Их дети болеют рахитом.
– Их женщины страдают бесплодием.
– Их мужчины страдают бессилием.
– У них нет докторов.
– Доктора были евреи.
– Теперь у них туберкулез.
– Теперь у них сифилис.
– Одному моему приятелю говорил Геринг…
– Одному моему приятелю говорил Геббельс.
– Мне говорил Риббентроп, что армия поддерживает Гитлера у власти, пока ему все достается на дармовщину. Стоит ему где-нибудь наткнуться на сопротивление, и все будет кончено. Военные расстреляют его.
– Либералы повесят его.
– Коммунисты разорвут его на куски.
– Он бы уже погубил себя, если бы не Чемберлен.
– Если бы не Галифакс.
– Если бы не сэр Сэмюель Хоур.
– И Комитет 1922 года.
– Мирные обещания.
– Министерство иностранных дел.
– Нью-йоркские банки.
– Все, что нужно, – это твердая разумная политика.
– Сформулированная Рексом.
– И мною.
– Мы дадим Европе твердую разумную политику. Европа ждет, чтобы Рекс выступил с речью.
– И чтобы я выступил с речью.
– И я. Объединим все миролюбивые народы земли. Германия поднимется, Австрия поднимется. Чехи и словаки не могут не подняться.
– За речь, с которой выступит Рекс, и за речь, с которой выступлю я.
– А как насчет роббера-другого? Виски? Кто хочет толстую сигару, друзья? А вы, парочка, уходите?
– Да, Рекс, – ответила Джулия. – Мы с Чарльзом идем любоваться луной.


#2

а я опять перечитываю Н. Никулина. для меня это лучшая книга о войне:

Полковник внимательно смотрел в стереотрубу, потирал чистой ладонью свой крепкий, загорелый затылок и громко, непрестанно, упоенно ругался матом. «Что делают, гады! Ах! Что делают, сволочи!» Что они делали, было видно и без стереотрубы. Километрах в двух перед нами, за ручейком, виднелся большой холм, на котором когда-то была деревня. Немцы превратили ее в узел сопротивления. Закопали дома в землю, поставили бетонные колпаки, выкопали целый лабиринт траншей и опутали их километрами колючей проволоки. Уже третий день пехота штурмовала деревню. Сперва пошла одна дивизия — 6 тысяч человек. Через два часа осталось из них 2 тысячи. На другой день оставшиеся в живых и новая дивизия повторили атаку с тем же успехом. Сегодня ввели в бой третью дивизию, и пехота опять залегла. Густая россыпь трупов была хорошо видна нам на склоне холма. «Что делают, б…!» — твердил полковник, а на холме бушевал огонь. Огромные языки пламени, клубы дыма, лес разрывов покрывали немецкие позиции. Били наша артиллерия, катюши, минометы, но немецкие пулеметы оставались целы и косили наступавшие полки. «Что делают, гады! Надо же обойти с флангов! Надо же не лезть на пулеметы, зачем гробить людей!» — все стонал полковник. Но «гады» имели твердый приказ и выполняли его. Знакомая картина! Не так ли командуют из кабинетов, где сеять кукурузу, а где овес? В результате — ни овса, ни кукурузы и вообще жрать нечего. И никто уже не сеет и не жнет, и не заводит коров. И на заводах развал.
А главное — извели хороших хозяев, честных, опытных начальников. Развалить то, что создавалось столетиями, просто. Попробуй теперь организовать хозяйство заново! А сволочь, которая вылезла в начальство, будет сопротивляться. Почувствовав опасность, объединится и со страшной силой будет отстаивать свой кусок пирога.
На войне те же дела оплачивались солдатскими жизнями. Хозяин из Москвы, ткнув пальцем в карту, велит наступать. Генералы гонят полки и дивизии, а начальники на месте не имеют права проявить инициативу. Приказ: «Вперед!», и пошли умирать безответные солдаты. Пошли на пулеметы. Обход с фланга? Не приказано! Выполняйте, что велят. Да и думать и рассуждать разучились. Озабочены больше тем, чтобы удержаться на своем месте да угодить начальству. Потери значения не имеют. Угробили одних — пригонят других. Иногда солдаты погибали, не успев познакомиться перед боем. Людей много. А людей этих хватают в тылу, на полях, на заводах, одевают в шинели, дают винтовку и — «Вперед!» Растерянные, испуганные, деморализованные, они гибнут как мухи. В том же 1943 году под Вороново видел я пехотинца — папашу лет сорока, новобранца, который полз, не поднимая головы, вдоль передовой, явно не зная куда, потеряв направление. Я крикнул ему: «Куда ты, солдат!?», а он мне: «Дяденька, где кухня второго батальона?» (Это мне-то, 18-летнему мальчишке!) Ему было на все наплевать. Был он голодный, растерянный и испуганный. Какой уж тут бой! Привыкли мы к этому: солдаты — умирать, начальство — гробить.
В пехотных дивизиях уже в 1941-1942 годах сложился костяк снабженцев, медиков, контрразведчиков, штабистов и тому подобных людей, образовавших механизм приема пополнения и отправки его в бой, на смерть. Своеобразная мельница смерти. Этот костяк в основе своей сохранялся, привыкал к своим страшным функциям, да и люди подбирались соответствующие, те кто мог справиться с таким делом. Начальство тоже подобралось нерассуждающее, либо тупицы, либо подонки, способные лишь на жестокость. «Вперед!» — и все. Мой командир пехотного полка в «родной» 311-й дивизии, как говорили, выдвинулся на свою должность из командира банно-прачечного отряда. Он оказался очень способным гнать свой полк вперед без рассуждений. Гробил его множество раз, а в промежутках пил водку и плясал цыганочку. Командир же немецкого полка, противостоявшего нам под Вороново, командовал еще в 1914-1918 годах батальоном, был профессионалом, знал все тонкости военного дела и, конечно, умел беречь своих людей и бить наши наступающие орды…

Впрочем, война всегда была подлостью, а армия, инструмент убийства — орудием зла. Нет и не было войн справедливых, все они, как бы их не оправдывали, — античеловечны. Солдаты же всегда были навозом. Особенно в нашей великой державе и особенно при социализме.

Вспоминаю еще один эпизод времен войны. Одному генералу, командовавшему корпусом на ленинградском фронте, сказали: «Генерал, нельзя атаковать эту высоту, мы лишь потеряем множество людей и не добьемся успеха». Он отвечал: «Подумаешь, люди! Люди — это пыль, вперед!» Этот генерал прожил долгую жизнь и умер в своей постели. Вспоминается судьба другого офицера, полковника, воевавшего рядом с ним. Полковник командовал танковой бригадой и славился тем, что сам шел в атаку впереди всех. Однажды в бою под станцией Волосово связь с ним была потеряна. Его танк искали много часов и наконец нашли — рыжий, обгоревший. Когда с трудом открыли верхний люк, в нос ударил густой запах жареного мяса.
Не символична ли судьба двух этих полководцев? Не олицетворяют ли они извечную борьбу добра и зла, совести и бессовестности, человеколюбия и бесчеловечности? В конце концов добро победило, война закончилась, но какой ценой? Время уравняло двух этих полководцев: в Санкт-Петербурге есть улица генерала и рядом с ней — улица полковника-танкиста.


#3

обязательно к прочтению всем портяночникам, патриотам, можемповторить и прочему мудачью.


#4

[quote=“z10ba89, post:1, topic:2538”]
Вообще ирония это ключевое чувство текста.
[/quote]Ирония? Судя по представленному отрывку текста автор просто не может в диалоги.


#5

В свободное время на работе прочитал “Поющие Лазаря”. Не Джером, конечно, далеко не Джером.
Посмешила глава про фестиваль ирландского языка

Утро праздника выдалось холодным и суровым, и ночная буря не прекращалась и не ослабевала. Все мы были на ногах с первыми петухами и поели картошки еще до рассвета. Ирландские бедняки собрались за эту ночь в Корка Дорха со всех уголков ирландскоговорящих областей, и, будь я проклят, — до чего же оборванная и голодная была эта толпа, которую мы увидели перед собой, выйдя из дома! В карманах у них была репа и картошка, и они жадно поедали ее на месте, отведенном для праздника, и запивали дождевой водой вместо соуса. К тому времени, когда подъехали благородные господа, было уже позднее утро, так как автомобили задержались из-за плохих дорог. Когда первый автомобиль показался в поле зрения, он нагнал на бедняков сильный страх. Они разбежались с громкими криками и попрятались среди скал, но снова храбро выбрались наружу, когда почувствовали, что в этих больших новомодных устройствах нет никакого подвоха. Седой Старик поприветствовал благородных ирландцев из Дублина и поднес им напиток из сыворотки в знак почета и в качестве оживляющего средства после дальней дороги. Потом они отошли в сторонку, чтобы уладить мелкие административные дела праздника и избрать официальных лиц. Когда они закончили, то объявили всем собравшимся, что Ирландская Маргаритка избран председателем празднества, Опасный Котенок — вице-председателем, Дательный Падеж — администратором, Ветер с Запада — секретарем, а Седой Старик — казначеем. Еще немного поговорив и побеседовав, председатель вместе с другими важными персонами поднялся на возвышение перед народом, и так было положено начало Большому Празднеству в Корка Дорха. Председатель положил перед собой на стол золотые часы, заложил большие пальцы за края жилета и разразился следующей истинно ирландской речью:
— Ирландцы, — сказал он. — Мое ирландское сердце радуется при мысли о том, что я сегодня обращаюсь к вам по-ирландски на этом ирландском празднике в самом центре ирландскоговорящей области. Надо сказать, что сам я ирландец. Я ирландец с макушки до пят, ирландец спереди, сзади, сверху и снизу. Все вы здесь истинные ирландцы, как и я. Все мы до единого потомственные ирландские ирландцы. А тот, кто ирландец, будет ирландцем и впредь. И сам я, так же, как и вы, не сказал ни единого слова кроме как по-ирландски с того дня, как родился, и вот еще что: только и исключительно по-ирландски бывало сказано все, что бы ни говорил я в своей жизни. И раз мы истинные ирландцы, нам следует постоянно обсуждать друг с другом проблему ирландского языка, равно как и проблему ирландскости. Не будет никакой пользы от нашего знания ирландского, если мы станем беседовать на этом языке о неирландских вещах. Тот, кто говорит по-ирландски, но не обсуждает вопрос языка, тот в глубине души не истинный ирландец: такой человек не приносит пользы ирландскому духу, и это все равно, как если бы он насмехался над ирландским языком и оскорблял ирландцев. Нет ни одной вещи на свете, столь же милой и столь же ирландской, как истинные истинно ирландские ирландцы, беседующие на истинно ирландском языке на тему самого что ни на есть ирландского ирландского языка. И сейчас я объявляю этот праздник ирландски-открытым! Слава ирландцам! Пусть живет и процветает наш ирландский язык!
Едва благородный ирландец уселся на свою ирландскую задницу, большой шум и аплодисменты раздались среди собравшихся. Многие местные ирландцы ослабли от долгого стояния на ногах, поскольку ноги под ними подкашивались от вечного недоедания, но никто не произнес ни слова жалобы. После этого вступил Опасный Котенок, — высокий, обширный и почтенный муж с лицом темно-синим от бурного роста бороды и частого бритья. Он произнес еще одну прекрасную речь.
— Ирландцы! — сказал он. — Я от всей души приветствую вас, пришедших сегодня на этот праздник, и желаю крепкого здоровья, долгой жизни, процветания и удачи и всяческого счастья вам, всем вместе и по отдельности, до скончания дней и покуда только будут живы ирландцы в Ирландии. Именно ирландский язык приходится всем нам родным, и потому нам следует быть серьезными в вопросах ирландского языка. Я не считаю, что правительство серьезно подходит к вопросу ирландского языка; я не думаю, чтобы они в глубине своей души были ирландцами. Они насмехаются над ирландским языком и оскорбляют ирландцев. Всем нам следует крепко стоять за ирландский язык. Я считаю, что даже Университет несерьезно подходит к вопросу ирландского языка. Люди, занимающиеся индустрией и торговлей, несерьезно подходят к вопросам ирландского языка. Я сомневаюсь временами, — подходит ли хоть КТО-НИБУДЬ серьезно к вопросу ирландского языка? Нет свободы без единства! Нет языка — нет страны! Пусть живет и процветает наш ирландский язык!
— Нет свободы без короля Георга! — сказал Седой Старик мне на ухо. Он всегда очень уважал английского короля.
— Похоже, — сказал я, — что этот благородный господин — ирландец и подлинно серьезно подходит к вопросу ирландского языка.
— По всей видимости, — сказал Старик, — котелок у него варит хорошо.
Не одна еще прекрасная речь к народу прозвучала с этой трибуны, а целых восемь. Многие ирландцы упали в обморок от голода и от напряжения слуха, а один человек умер самым ирландским образом посреди собравшихся. Да, тот день был великим днем речей в Корка Дорха.


#6

Прочел “Механическое пианино” Курта Воннегута. Очень смешная книга. В книге описан мир, где большую часть профессий научились выполнять машины, и люди разбились на сверхсуперинтеллектуалов, разрабатывающих машины, и бесполезное быдло, которое загнано в армии, обычные и трудовые. Автор гениально предвидел хипстеров, дауншифтеров, весь этот дроч на жизнь без электроники, описал несколько любопытных вещей, которые не случились, (налогообложение на роботов, неолуддитов), но так и не смог ответить вопрос, который постоянно задавал в своей книге. Что будет делать человек, если его работу отнимет робот?
Да жить он будет, епта. Я вот путешествовать поеду.
Текст обошелся без фирменных воннегутовских плоттвистов, и, в целом, читать его стоит только тем кто любит посмеяться над наивностью ретрофутуризма.