.

sputnik.social

Мягкое введение в Unqualified Reservations, часть первая

молдбаг
перевод
unqualifiedreservations

#1

Мягкое введение в Unqualified Reservations, часть первая


Примечание: перевод статьи Молдбага A gentle introduction to Unqualified Reservations (part 1) от @avtobus410 для Современной реакции на русском языке. Markdown не позволяет сделать здесь нормальные аннотации (и иногда ломает ссылки); чуть более удобные есть в Google Docs или VK.


Я подумал, что было бы забавно начать год с запоздалого введения в свой блог — ради пользы как невинных новых читателей, так и старых безумцев.


Тем, кто читает меня давно — очевидно, вы не безумцы. Безумцы — все остальные. Спасибо, что вернулись сюда в 2009 году. Если вам нужна ссылка, чтобы представить вашим безумным друзьям UR, то эта, пожалуй, подойдёт.


Тем, кто видит этот блог в первый раз — к сожалению, я лгу. Нет никакого «мягкого введения» в UR. Это всё равно, что «лёгкий DMT[1]-трип». Если трип был лёгким, это явно был не DMT.


UR — странный блог: его цель — вылечить ваш мозг. Мы все видели «Матрицу». Мы все знаем про красные таблетки. Многие заявляют, что продают их. К примеру, вы можете зайти в любой книжный и попросить парня за стойкой продать вам немного Ноама Хомского. Что вы получите? Выкрашенные в красный цвет синие таблетки.


Как можно понять из настоящей статьи, UR во многом — анти-Хомский. Если обобщать, позиция UR по любому противоречивому вопросу будет противоположной позиции Хомского. Примите любую нашу красную таблетку — чёрт возьми, хотя бы её половину — и вы окажетесь в совсем другой реальности. Это как DMT. Только реальность, созданная DMT, приятнее, чем ваша родная реальность. Реальность UR уродливее. А ещё — действие DMT рано или поздно заканчивается.


К сожалению, наша потрясающая красная таблетка не готова к выходу на широкий рынок. Она размером с шарик для гольфа и, как он, совсем не гладкая. Внутри у неё натриевое ядро, которое сожжёт вашу глотку, словно тлеющий уголь. У вас останутся раны. Что тут можно сказать? Это результат того, что вы — одни из самых первых её пользователей.


Когда мы говорим о красных и синих таблетках в реальном мире, очевидно, мы думаем о контролирующих сознание своих жителей государствах. Мы не собираемся лечить весь ваш мозг. После лечения, например, вы всё ещё сможете быть фанатом Celtics. Область нашего интереса — политическая доля.


К сожалению, эта часть вашего мозга необычно большая и продолжает расти. После лечения она вернётся к своим нормальным размерам небольшого камешка. Если после этого вы как следует постучите по затылку, вы услышите глухой звук. Отныне вы будете знать правду, и у вас не будет необходимости хоть раз в жизни снова думать обо всём этом дерьме. Поскольку форма вашего черепа не изменится — в итоге мы получим пустое звучание.


Когда мы думаем об оруэлловском государстве, контролирующем сознание своих граждан, мы обычно представляем очевидные примеры: Третий Рейх, Советский Союз и прочие. Эти режимы, конечно, знали толк в имплантации странных — иногда даже смертельных — инструкций в мозги их жителей. Если вы хотите представить себе имплантированные оруэлловские модули, можете считать их маленькими червями, которые, как в «Гневе Хана», заползают через уши в мозг и остаются там навсегда.


Можно представить себе, как мы пишем письмо ярому национал-социалисту, объясняя, почему он должен убрать своего злого мозгового паразита и вместо этого стать хорошим либералом, подписываем его «Das Future» и отправляем с помощью машины времени в 1938 год. Наверное, это была бы оригинальная красная таблетка.


Здесь, на UR, есть много зловещих устройств, но машина времени в их список не входит. И к счастью, вы не живёте в Третьем Рейхе, Советском Союзе и 1938 году вообще. И что ещё более хорошо, ваше демократическое образование дало вам отличную вакцину против первого и, в общем-то, сносную — против второго. И что совсем замечательно, ваше государство совсем не похоже ни на Третий Рейх, ни на Советский Союз. Всё хорошо. Но —


Но в 1938 году три системы боролись за всемирное доминирование. Одна из них по-прежнему жива: ваша. Англо-американская либеральная демократия. Если военная удача улыбнулась бы национал-социализму или марксизму-ленинизму, вне всякого сомнения, соответствующий режим раскопал и вытащил на свет божий каждое преступление своих врагов, при этом о своих он если бы и рассказывал, то весьма скромно.


Выжившая система, безусловно, будет изображать остальные две противозаконными преступниками, вина которых неискупима. Но что, если все три системы повинны? Если третья система — оруэлловское государство, контролирующее сознание своих жителей, то они вряд ли будут его так воспринимать. Зачем ему обвинять самого себя?


Третья, ооо, наша третья! Она сильно отличается от остальных. Мы помним, что американская демократия слишком сильно отличается от как национал-социализма, так и народных республик. Не будем утруждать себя подсчётом различий — лучше будем смотреть на сходства (Три Новых курса Вольфганга Шивельбуша — это во многом эстетическая критика, а не политический или экономический анализ, но обязательно почитайте её).


Но знание того, что третья система совсем непохожа на остальные, не помогает нам оценить её криминальность. Сколько преступлений — столько и различных видов преступников. Следует ли из того, что мы вздёргиваем убийцу на виселице, что вору мы должны вручать награду?


То есть, предположение о том, что поскольку Третий Рейх — оруэлловское государство, а Барак Обама — не Адольф Гитлер, то Вашингтон должен быть не оруэлловским, совершенно ошибочно. «Сократ — кот, Риббентроп — не Сократ, следовательно, Риббентроп — не кот».


(Сравнивать тоталитарные диктатуры середины двадцатого столетия с демократиями раннего двадцать первого, входящими в ОЭСР[2] — всё равно, что сравнивать рептилию с млекопитающим, самолёт с пропеллером — с самолётом с реактивным двигателем, в конце концов, фонарик с лазером. Мы можем что-то узнать о последнем благодаря первому, но можем и легко ошибиться. Однако эти диктатуры приходят нам на ум сразу, когда мы думаем об Оруэлле, поэтому эти ассоциации нужно обуздать.)


Как бы то ни было, давайте сформулируем наше смутное обвинение. Что мы имеем в виду, говоря «оруэлловское»?


Я бы сказал, что будет разумно определить государство как оруэлловское, если основы его общественной легитимности (политическая формула Моски, если хотите) противоречат корректному восприятию реальности. Другими словами, существование государства зависит от систематического введения общественности в заблуждение. Если государство не преуспевает в поддержании этой лжи, то шанс его падения повышается.


Базовый постулат UR заключается в том, что все государственные системы, конкурировавшие за власть в двадцатом веке, в том числе и западные демократии, одержавшие победу в этом сражении и правящие нами и по сей день, точнее всего было бы классифицировать как оруэлловские. Их легитимность сохраняется благодаря тому, что они работают над формированием общественного мнения. Это формирование происходит за счёт того, что они влияют на потребляемую обществом информацию. Как часть этого общества, вы воспринимаете мир сквозь созданные вашим государством линзы. То есть, вас поимели.


Таким образом, красная таблетка — любое воздействие, фармацевтическое либо словесное, подрывающее до основания всю эту систему обмана. Всё это звучит очень по-медицински, но давайте проясним: как минимум сейчас принимаемая вами таблетка не готова для повсеместного использования хоть сколь-нибудь значимым с точки зрения политики числом граждан. Вы ставитесь этой дозой из-за того, что вы хотите оказаться под кайфом. Несмотря на все трудности переваривания, видеть свою старую реальность снаружи слишком забавно. И именно это — основная причина, по которой вы будете возвращаться на UR снова и снова.


Если смотреть со стороны, то западные демократии выглядят весьма изящными образцами оруэлловских систем. Они работают в условиях свободной прессы и действительно честных выборов. В них нет ГУЛАГов. Не только UR не беспокоили власти — никто из общавшихся со мной не был настроен враждебно. Так как же эту систему можно отнести к оруэлловским?


Элементарно. Более того, все относят её к таковым. Профессор Хомский, например. Но на UR мы получим этот результат совсем иначе.


Вы начинаете путешествие, из которого ваша душа может не вернуться. Не говорите, что вас не предупреждали. Кнопка «Назад» слева и наверху. Нравитесь себе таким, какой вы есть? Можете нажать её прямо сейчас.


Отлично! Продемонстрировать, как именно вас поимели, довольно легко. Давайте начнём с одного из самых ранних ситховских умственных трюков UR. (Джедайские умственные трюки — синие таблетки. Ситховские — красные. Согласитесь: вы слышали кучу анти-ситховской пропаганды.)


Мы начнём с чего-то, с чем мы все согласны. Как хороший гражданин Америки — величайшей страны на Земле! — вы верите в разделение церкви и государства. Я тоже американец, и так получилось, что я тоже верю в разделение церкви и государства. Хотя мы можем немного поспорить о наших интерпретациях этой формулы.


Так что давайте разберём её пословно. Что мы имеем в виду, говоря «государство»? Мы подразумеваем «правительство». Я полагаю, что с этим термином у нас проблем нет.


Что мы имеем в виду под «отделением»? Если A и B отделены друг от друга, A не имеет отношения к B. К примеру, какие бы мы понятия не называли словами «церковь» и «государство», они так же относятся друг к другу, как и Албанская федерация гольфа и Союз любителей говядины Аляски. То есть — никак. Пастух с Аляски может арендовать поле для гольфа рядом с Дурресом — так же, как это может сделать гражданин любой другой страны. Тогда, раз отделение церкви от государства — это хорошо, то их противоположность — объединение церкви и государства — плохо, не так ли?


А что мы подразумеваем под «церковью»?


Церковь-церковь-церковь… Церковь? Церковь? Церковь?


Очевидно, если мы имеем какие-то возражения против объединения церкви и государства, эти возражения должны следовать из какого-то принятого нами общего определения слова «церковь». Вообще, когда мы используем слова типа «церковь», «религия», привести конкретные примеры очень легко (католическая церковь, ислам…), но придумать определение, которое бы описывало все примеры и не описывало всё остальное, гораздо труднее. Безусловно, у кого-то могут быть предрассудки против Папы Римского или мусульман, но почему бы не сказать об этом прямо?


Например, определяя понятие церкви, люди часто используют понятие Бога, но в таком случае мы выкидываем буддизм — а с тем, что он является религией, кажется, никто не спорит. Я полагаю, что нам стоит отделять буддизм от государства? А что насчёт Церкви Сайентологии? Стоит ли нам отделять её от государства? Думаю, вы согласитесь и с этим.


Кажется, вопрос не так-то прост. Надо будет на досуге поразмыслить над ним, а пока для простоты можно взять следующее определение для «церкви»: организация или движение, говорящее людям, что думать. Дабы не проспойлерить себе всё дальнейшее удовольствие, не будем особо задумываться над этим определением, но отметим, что оно включает в себя и Церковь Сайентологии, и баптистов, и буддизм… Что ж, думаю, это пока сойдёт.


Вышеуказанные определения «государства», «отделения» и «церкви» дают нам целых три повода считать, что отделение церкви от государства — это хорошо.


Во-первых: по нашему определению церкви видно, что она вполне может широко распространять в массах заведомую ложь, нефальсифицируемые гипотезы и прочую дезинформацию. Это разумно — мы же не хотим, чтобы государство дезинформировало нас?


С другой стороны, это не очень полезный критерий — всё равно, что сказать «До тех пор, пока церковь говорит правду и только правду, в союзе государства и церкви нет ничего плохого». С точки зрения церкви, она говорит только правду. Но, согласитесь, пункт в конституции, гласящий «Конгресс создаст Церковь, которая будет говорить только Правду», довольно трудно себе представить. Наверное, ограничение будет более разумным и эффективным, если оно не будет зависеть от какого-то процесса разделения церквей на плохие и хорошие. Как вы думаете?


Во-вторых: мы можем сказать что вне зависимости от того, правду или нет говорят церкви, они плохие — и точка. Люди должны думать за себя. Им не нужна антенна для приёма мыслей в задней части мозга. Таким образом, церковь должна быть отделена от государства просто потому, что добропорядочное государство должно отделяться от всяких плохих вещей.


Но, к счастью или к сожалению, на земле не существует ни одного государства философов. Большинство людей не думают сами, не должны думать сами, и от них нельзя ожидать того, чтобы они думали сами. Они делают то, что должны, доверяя другим людям разработку больших философских истин. Мы можем спорить о том, нужно ли это доверие или нет, но, безусловно, по факту этот механизм доверия — важный аспект общества (по крайней мере, современного).


В-третьих: мы можем верить, что государство не должно говорить своим гражданам, что думать. Это единственный оставшийся пункт, поэтому я, пожалуй, соглашусь с ним. Думаю, вы тоже.


Давайте обдумаем это. Есть те государства, легитимность которых зависит от одобрения публики и те, чья легитимность в этом не нуждается. Следуя современной моде, назовём их, соответственно, демократическими и авторитарными.


Авторитарному государству не нужно говорить своим гражданам, что думать — потому что ему это не важно. В по-настоящему авторитарном государстве легитимность базируется на силе, а не популярности. Оно беспокоится о том, что делают его граждане, а не о том, что они думают. Оно может поощрять здоровое, оптимистичное настроение у своих граждан и умеренные наклонности, но только, скажем, ради удобства ведения дел. Таким образом, у любого авторитарного государства, которое заигрывает с религией, есть какие-то проблемы — например, его военная мощь не так уж сильна, как оно думает.


Демократическое государство, которое говорит своим гражданам, что думать — это… дурной тон. Мотивация демократии заключается в том, что ответственность за действия государства передаётся гражданам, потому что нам кажется, что это будет надёжный, независимый крючок, на который можно подвесить заботу об общем благе. Если у государства есть церковь, то этот крючок больше не является независимым, и демократия больше не имеет смысла.


При объединении церкви и демократического государства последнему легко стать безответственным, делая так, что его граждане будут верить во всякую бессмыслицу. Если они убеждены в бессмыслице, их легко убедить поддерживать бессмысленные действия, которые им покажутся осмысленными.


К примеру, часто бывает так, что предполагаемое решение является на самом деле причиной проблемы. Как один русский политик сказал о своих оппонентах, «Они думают, что они — врачи общества. На самом деле, они — его болезнь.» (Я сильно удивился, когда узнал, что Нассим Талеб совсем недавно узнал слово ятрогенный. Кстати, если вы знаете Талеба, пожалуйста, укажите ему на UR. Если вы знаете кого-то, кто знает Талеба…)


Объединение церкви и государства может стабильно порождать случаи ятрогенного управления. Сначала церковь создаёт и поддерживает массовое заблуждение о том, что существуют проблема и решение, способное её решить, а затем государство в ответ создаёт ветвь, агентство или иной псевдопод для реализации этого решения. Агентство и церковь, таким образом, совместно работают над созданием непродуктивных (или даже контрпродуктивных) рабочих мест в качестве «врачей». Можно предположить, что они придумают, как поделить выгоду.


Основная проблема с государственной церковью в демократическом государстве заключается в том, что для того, чтобы верить в демократию, необходимо также верить, что рычаги влияния на власть принадлежат избирателям. Но если в вашей демократии присутствует государственная церковь, избиратели являются просто промежуточной ступенькой — власть находится в руках церкви. Церковь говорит избирателям, что им думать; избиратели говорят политикам, что им делать. Логично, что политикам проще замкнуть процесс и сразу прислушиваться к епископам.


Таким образом, мы получили замкнутую петлю власти — в центре которой, конечно, стоит церковь. И это ровно то, чего мы надеялись избежать, делая наше государство демократичным, а не авторитарным (т. е., не зависящим от кого и ни на чьи мнения не полагающимся). Ой! В итоге мы напроектировали себе огромное ведро ФЭЙЛА.


Иными словами, наша так называемая демократия зависит не от людской мудрости, а от политики официальной церкви. Если в результате этой политики появляется политическая платформа, приводящая к разумным и эффективным действиям, управление будет хорошим. В противном случае оно будет ужасным. Как бы то ни было, мы отдали государство в руки неподотчётного никому совета епископов. Непонятно, чем это лучше монархии либо любой другой формы автократии.


Такую архитектуру — неудачную с любой точки зрения — обычно называют теократией. И как ни странно, классическим примером теократии является… хм, минуту, где же он был… Ой, прямо здесь, в Северной Америке! Под управлением этих чудаков, которых мы зовём «пуританами».


(Хотя более точным описанием было бы «браунисты» — я следую здесь за Шекспиром. Обратите внимание, что в некотором смысле мы все — наследники браунистов.)


Об истории пуритан в Северной Америке есть посредственно написанная, но весьма информативная современная книга профессора Даррена Стэлоффа «Making of an American Thinking Class: Intellectuals and Intelligentsia in Puritan Massachusetts» («Создание класса мыслителей в Америке: интеллектуалы и интеллигенция в пуританском Массачусетсе»). Кратко процитируем её (курсив мой):


Министры-пуритане […] создали совершенно новую форму политической власти — власти, как законного источника силы — культурное доминирование. Для осуществления этого доминирования нужно четыре простых правила:

Во-первых, формальный источник власти — выборный орган — должен прислушиваться к «правильной культурной норме». Он должен быть верен некой «верной» культурной формации, и единственное, что его наделяет властью — то, что он является специально натренированным носителем и интерпретатором этой культурной традиции. В глазах простых мирян эта норма — будь то пуританское трактование Библии или какой-нибудь другой легитимизирующий власть принцип типа разума или рациональности — должна выглядеть так, будто она по умолчанию эффективнее всех остальных в решении любых проблем. Библейская истина вечна и постоянна, говорил Томас Хукер, но «трактовки могут изменяться в соответствии с понятиями о справедливости».

Во-вторых следует из во-первых: все официально признанные носители культурной нормы должны соглашаться друг с другом или, по крайней мере, не спорить. В случае нарушения этого правила миряне могут счесть культурную норму просто набором утверждений, которые произвольно трактуются элитой для усиления собственного влияния.

В-третьих, вся деятельность людей культурных и творческих должна соответствовать этой культурной норме.

И, наконец, для того, чтобы вся система была стабильной, всё творчество должно тщательно проверяться и подавляться в случае, если оно противоречит культурной норме или угрожает ей «десакрализацией».


Хитрый профессор Стэлофф! Как и многие другие хорошие историки, он пытается всунуть нам какую-то информацию о настоящем в своём рассказе о прошлом. Обратите внимание на эту увёртку: «или какой-нибудь другой легитимизирующий власть принцип типа разума или рациональности». Зачем ему так говорить? Судя по вступлению, которое даёт нам намёки ответов на эти вопросы, профессор перечитал слишком много Лавкрафта:

Как элита образованных министров (и магистратов, если верить Тимоти Брину) захватила почти всю власть в молодом колониальном поселении? У них не было какого-то масштабного имущественного интереса, который обычно наличествует у правящего класса. Какие институциональные условия и практики способствовали этому выдающемуся усилению? И, наконец, почему эта элита решила использовать свою власть для создания в Массачусетсе порядка, основанного на академической теологии?

Я обратился за ответами на эти вопросы к библиотеке Мискатоникского университета [3] — и действительно, трёхтомник Фальконера «Cryptomenysis Patefacta» и странное произведение фон Юнцта «Невыразимые культы» подтвердили мои самые тревожные догадки.

Класс интеллигенции и экспертов-интеллектуалов обладал коллективным интересом, и при этом он, несмотря на свою важность и волю к власти, которая приняла у него форму политики, построенной на революционной идеологии, оказался никак не осмыслен и не исследован современной политической историей. Я весьма ценю слова безумного араба Абдула Альхазреда о том, что пуританские святоши были предшественниками якобинцев и большевиков.


Профессор Стэлофф, как мы видим, доносит свои мысли замысловато, но упорно. Но что он хочет сказать неофитам? Как нам перевести это мрачное пророчество на обычный человеческий язык?

Боюсь, он намекает на то, что у нас есть государственная церковь — просто она не называет себя так. Вот так легко она обошла нашу иммунную систему! Но не беспокойтесь — наша таблетка уже на подходе.

Вслед за профессором Стэлоффом, я добавил в своё определение «церкви» ловушку. И если вы ничего не заподозрили — вы попались. Захлопнем капкан, пожалуй.

Обратите внимание, что наше определение «церкви» не включает в себя традиционные атрибуты религии: ни веру в сверхъестественное (подумайте о буддизме и сайентологии — или нацизме и большевизме), ни какую-то центральную организацию (иначе мы бы исключили из церквей такие децентрализованные религии, как, скажем, квакерство — но когда церковь объединяется с государством, проблем с отсутствием центральной организации не возникает).

Мы просто сказали: «церковь» — это организация или движение, говорящее людям, что думать. Широкое определение, не так ли? Однако кажется, что благодаря ему мы можем тщательно обосновать, зачем нужно разделение церкви и государства. И под него подпадают все наши тестовые случаи.

Единственная проблема с ним — оно слишком широко. Оно включает в себя какие-то организации, которые мы точно не хотим относить к церквям. Например, Гарвард.

И мы, разумеется, не думаем, что Гарвард стоит отделить от государства. Однако именно это нам говорит наша система! Нет ли здесь ошибки?

Но тут мы, конечно, натыкаемся на определение профессора Стэлоффа. В отличие от Гарварда образца семнадцатого века, когда его девизом было «Истина во имя Христа и Церкви», авторитет Гарварда начала двадцать первого века базируется не на интерпретации Священного Писания, а на каком-нибудь другом легитимизирующем власть принципе типа разума или рациональности. В остальном… Кажется, ничего не поменялось.

Вполне возможно, что в начале XXI века апелляция Гарварда к разуму или рациональности имеет смысл, т. е., Гарвард по умолчанию эффективен в решении любых проблем. Так ли это или нет? Люди ведут себя так, будто это так.

Но даже если это так — мы раз за разом приходим к ситуации, ранее отвергнутой нами — государственная церковь, которая говорит правду и только правду. Возможно, Гарвард в 2009 году говорит только правду. А Гарвард в 2010 году? 2020? Ответ на этот вопрос нужно искать в вихрях борьбы за власть в университетах.

Наша дыра в безопасности описывается словом «образование». «Образование» — это внедрение в умы знаний. Правильной морали и верных фактов. Таким образом, светское образовательное учреждение (к примеру, Гарвард) становится «Церковью, которая говорит правду и только правду». Вслед за пуританами Новой Англии, мы, свергнув одну церковь, тут же установили другую.

Также мы не можем сказать, что Гарвард и государство отделены. То есть, да, формально он считается частным университетом, но огромные потоки денег спокойно перетекают из карманов налогоплательщиков к нему — чего нельзя сказать, скажем, про Ватикан.

Но мы можем сказать, что Гарвард привязан к чему-то. Почему? Потому что точка зрения Гарварда по большинству вопросов в двадцать первом веке хотя и отличается от точки зрения Гарварда пятьдесят лет назад, но почти не отличается от точки зрения, скажем, Стэнфорда в двадцать первом веке. Что общего у этих университетов, если не деньги Дяди Сэма? Футбол? Не думаю.

За исключением нескольких не-мейнстримных религий, в американской системе образования попросту нет конкурирующих систем взглядов. Весь этот огромный архипелаг не показывает ни единого признака разделения; будто бы он идеально синхронизирован.

Почему он может быть синхронизирован? Первая приходящая на ум мысль — потому что американские университеты приходят к одной и той же истине. Вполне возможно, что так оно и есть, если речь идёт, скажем, о химии. А если о т. н. «African-American studies»? Вполне возможно, что это — вполне приличная тема для исследований. А возможно, что нет. Так почему же Гарвард, Стэнфорд и все остальные приходят к одним и тем же ответам?

Ситуация выглядит так, будто единственной логичной, хотя и крайне ужасной и невыразимой альтернативой является это: американские университеты идеально синхронизируются из-за того, что у каждого из них есть антенна, прикрепленная к какому-нибудь сверхъестественному, древнейшему хищнику. Типа Ктулху.

Но эта синхронизация явно не координируется какой-то человеческой иерархической структурой (да, существуют аккредитационные агентства, но Гарвард или Стэнфорд легко одержали бы верх над ними в борьбе). Система оруэлловская, но в ней нет Геббельса. Она производит гляйхшальтунг без гестапо. У неё есть линия партии, но нет самой партии. Сложный трюк. Нам, ситхам, весьма хотелось бы его понять.

Вспомним полубезумные слова профессора Стэлоффа:

«…все официально признанные носители культурной нормы должны соглашаться друг с другом или, по крайней мере, не спорить. КТУЛХУ Р’ЛЬЕХ ВГАХ’НАГЛ ФХТАГН! В случае нарушения этого правила миряне могут счесть культурную норму просто набором утверждений, которые произвольно трактуются элитой.»

Но если Гарвард в двадцать первом веке подпадает под это определение, то как именно обеспечивается это согласие? Если вы когда-нибудь встречали Официально признанных носителей, то вы знаете, что, возможно, в последнюю очередь они считают себя «официально признанными носителями». И сказать, что они должны всегда соглашаться — это одно, но на самом деле заставить их соглашаться — совсем другое.

И никто не заставляет. Но — они соглашаются. Их взгляды меняются со временем — но в одном и том же направлении. Есть в этом нечто самоорганизующееся. Система американских университетов бездушно и чуть ли не механистически солидаризируется, и делает ли тот факт, что никто эту солидарность не координирует, ситуацию менее пугающей? Или же более? Лично мне, увы, второй вариант ближе.

Более того, если мы окинем взором всю систему образования, не только университеты — от школ до газет, мы увидим этот эффект снова и снова. Что такое «мейнстримные медиа»? Выражаясь церковным языком, это почти точная аналогия литургии. Просто новейшее средство по доставке свежей линии партии для вашего мозгового червя! — но, опять же, несмотря на явную скоординированность сообщений, мы не видим никакого координирующего агентства.

Вас не пугает это? Но почему? Всё слишком абстрактно? Я попробую привести конкретный пример.

В далёком, но, впрочем, всё ещё остающемся в памяти многих живущих, 1963 году жители Калифорнии большинством (около двух третей голосов) проголосовали за Предложение 14. Оно заключалось в дополнении конституции штата следующими словами:


«Ни правительство штата, ни любое его подразделение или орган не должны ограничивать как напрямую, так и косвенно любого желающего продать или сдать в аренду часть своей собственности или всю её в возможности отказаться продавать или сдавать в аренду её тем, кому бы он по своему усмотрению не захотел её продавать или сдавать в аренду».


Иначе говоря, «если вы не хотите жить с цветными (или с кем бы то ни было), не живите с ними». Разумеется, выяснилось, что такая поправка антиконституционна, так же, как и эта[4], и на настоящий момент в Калифорнии немало цветных, причём в 2008 году Калифорния проголосовала за Барака Обаму, очевидно, цветного, с почти таким же соотношением голосов, с которым она полвека назад проголосовала за Предложение 14.


Возможно, частично это изменение было вызвано изменениями в демографии, но вряд ли полностью. Итак, как Калифорния из штата, проголосовавшего за Предложение 14, стала штатом, избравшим Обаму? Можно ли было это предсказать? Было ли это изменение неизбежным? Опять же, заметьте, мы видим лишь движение поплавка на воде. Что там, на другом конце лески? Карасик? Или Ктулху?


Если вы всё ещё цепляетесь за «Матрицу», вы можете сказать, что дело было в том, что Предложение 14 было неправильным, а голосование за Обаму правильным. Допустим, так оно и есть, но почему нам стоит быть уверенными, что неправильное всегда будет сменяться правильным? Если существует нечто настолько могущественное, что способно привести общественное мнение целого штата за полвека от Предложения 14 к Обаме — может быть, и не Ктулху, но уж точно и не карасик — то почему мы должны быть уверены в том, что нас не перекинет так же легко обратно, от неправильного к правильному? Вернётся ли сегрегация в Сан-Франциско? Если нет, то почему?


Чем бы ни был наш Ктулху, кажется, мы можем нащупать алгоритм, предсказывающий движение поплавка. По большинству вопросов — не только сегрегации — общественное мнение Калифорнии в двадцать первом веке слабо отличается от общественного мнения в Стэнфорде полвека назад.


Это легко объяснить. После 1945 года основным источником идей в Америке являются университеты. Они постоянно генерируют идеи, но эти идеи очень редко проверяются кем-либо ещё. Таким образом, идеи постепенно двигаются к остальным частям системы образования: к СМИ и школам, и в конце концов становятся нашим старым знакомым по имени «общественное мнение». Процесс небыстр; для того чтобы заметить его, нужно сравнивать разные поколения: всё-таки полувековой лаг — это немало.


Таким образом, то, что координирует систему университетов, координирует государство с помощью «общественного мнения». Более того, поскольку против этого лома нет приёма (он медленный, но чрезвычайно эффективный), государство может не ждать, пока общество примет идеи, а играть на опережение (как в случае, когда в далёком 1967 году Верховный суд признал Предложение 14 неконституционным), синхронизируясь напрямую с университетами.


Такое взаимодействие, ставшее повседневной практикой в США с 1933 года, известно под именем публичной политики, суть которой, если вкратце, заключается в том, что для всего того, что может входить в компетенцию государства, существуют огромные, набитые профессорами департаменты, которые могут — и не стесняются пользоваться этой возможностью — говорить государству, что делать. Госслужащие и члены Конгресса слушают главных специалистов из университетов; оставшаяся ветвь Вашингтона, на которую хоть как-то влияет народ — Белый дом — может с большим трудом едва сопротивляться напору.


(Особенно забавно, что из-за успехов американской армии в сороковых годах правительства других стран следуют за американской публичной политикой. Синхронизация интернациональна. У некоторых маленьких друзей Америки типа Великобритании есть свои университеты, оказывающие слабое влияние на процесс, но все топовые университеты находятся в США. То, как вырабатываемая ими политика распространяется по всему миру, называется транснационализацией. Однако, я отвлекаюсь.)


Треугольник профессуры, бюрократии и общественного мнения стабилен, поскольку профессора не только советуют, но и учат, занимаясь индоктринацией широких масс. Да, есть лаг, да, система может работать очень медленно. Но до тех пор, пока по какой-либо непонятной причине полярность не сменится — т. е., Ктулху почему-то не захочет поплыть направо — система будет стоять крепко.


Но — нет. Ктулху плывёт медленно, но только налево. Разве это не занимательно?


На протяжении всей истории американской демократии, если взять основную политическую позицию (окно Овертона, если хотите) в момент времени T1 и поместить её на карту в более поздний момент времени Т2, Т1 всегда будет куда правее, чуть ли не у границы. Например, если взять самого что ни на есть среднего, обычного сторонника сегрегации в 1963 году и дать ему проголосовать на выборах 2008 года, он будет голосовать за тех, кого мы считаем ультраправыми клоунами. Ктулху давно оставил его позади.


Где сейчас Общество Джона Бёрча[5]? А где Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения[6]? Ктулху плывёт налево, налево и только налево. В американской истории было несколько коротких периодов настоящей реакции: эпоха Искупления после Реконструкции Юга, Хардинговское «Возвращение к нормальной жизни» и парочка других. Но они выглядят непривычно и бледно по сравнению с громадным сдвигом влево и, что особенно важно, они появились отнюдь не из университетов. Особенно характерен в этом плане маккартизм — и вы все прекрасно помните, что Маккарти не победил.


Принцип работает даже в войнах. В каждом из перечисленных далее конфликтов, происходивших на протяжении англо-американской истории, вы увидите победу левых над правыми: Гражданская война в Англии (так называемая Славная революция), Американская революция, Гражданская война в США, Первая и Вторая мировые войны. Очевидно, что если вы хотите быть на стороне победившей команды, вам нужно поддерживать левых.


И, кажется, что паззл начинает складываться. Движение налево само по себе является принципом организации. В двухпартийной системе, с Вигами и Тори, Демократами и Республиканцами и т. д., интеллигенция всегда принадлежит к Вигам. Их партия — партия тех, кто хочет двигаться вперёд. Это партия знаменитостей, сверхбогатых, хороших и добрых, людей с гибкой совестью. К тори всегда принадлежат либо неудачники, либо просто придурки — и нередко их члены совмещают эти качества.


А левые — партия образовательных структур, управляемая прессой и университетами. Вот она, современная версия государственной церкви; здесь, на UR, мы иногда называем её Собором — впрочем, важно заметить, что, в отличие от любой обычной организации, у неё нет центра управления. И это нисколько не облегчает противодействие ей.


Итак, мы видим странную хиральную асимметрию между правыми и левыми. Некую фундаментальную разницу. В чём заключается эта разница? Почему огромная система независимых мыслителей и институтов без всякой координации понимает, что стоит двигаться налево, а не направо?


Давайте в очередной раз определим левое и правое. Следующее определение может казаться противоречивым, но кажется, что оно неплохо описывает и объясняет существующее противоречие. Вопрос левых и правых — вопрос политической энтропии. Право — это мир, порядок и безопасность. Лево — война, анархия и преступления.


Конечно, поскольку все ценности субъективны, люди вполне могут поддерживать движение влево. Например, многие считают, что Гражданская война в США — это хорошо: Север должен был вторгнуться на Юг и освободить рабов.


С другой стороны, довольно легко сконструировать очень простую систему ценностей, в которой порядок — хорошо, а хаос — плохо. Я выбрал этот путь. Он оставил вместительную полость внутри задней части моего черепа — и позволил мне назваться реакционером. Для вас, возможно, это Тёмная Сторона, но это лишь из-за того, что наш курс лечения ещё не закончен.


Что бы вы ни думали об оси лево-право, вам стоит признать, что существует некоторая система, которая сдвигает англо-американскую политическую систему налево, по крайней мере, последние три столетия. Чем бы она ни была, она переместила нас от династии Стюартов к Бараку Обаме. Честно говоря, я был бы рад получить возмещение ущерба… Впрочем, это моё личное мнение.


Но что стоит за этой силой? Мне кажется, что речь идёт о тяге к власти. Левые естественным образом привлекают союзников, потому что они привлекают тех, кому нужна радость доминирования. Большинство присоединяется к ним под давлением общественного давления, и за бортом остаются лишь неудачники.


Давайте на минуту посмотрим на людей, которые обладают этой властью: ваши профессора, репортёры в Times, и т. д. Это, конечно, достаточно желанные работы, и только небольшой процент людей, желающих их получить, получает их в итоге. Они, безусловно, поработали как следует для того, чтобы попасть туда. И они рассматривают свои усилия, как направленные на интересы всего человечества.


Я думаю, что зарплаты на этом уровне вполне приличные, но не они заставляют людей желать эти работы, а власть, приносящая с собой ещё и статус. Я определяю власть как персональное воздействие на важные события. Я не знаю о каких-либо ещё определениях.


Одна из основных причин, по которой интеллектуалов так притягивает беспорядок, на мой взгляд, заключается в том, что беспорядок — это экстремальный случай сложности. Усложнение, уход от формальной структуры власти в организации приводят к устранению иерархических структур, в которых решения принимает один человек (и он же ответственен за результат) и замене их на очень фрагментированные структуры, зависящие от консенсуса и ориентированные не на результат, а на процесс, в которых десять, двадцать или сто человек могут справедливо заявлять о том, что они причастны к результату — и в итоге создаётся больше власти, статуса и просто рабочих мест.


Конечно, при этом организация становится менее эффективной, и работа в ней становится куда менее интересной — вы прошли путь от стартапа к Dilbert[7]. Это брежневский склероз — смертельная болезнь зарегулированных организаций. Вся работа направляется неким систематическим процессом, в которой важность людей зависит от того, сколько новых правил они добавили. В будущем мы все будем работать на государство. На личном уровне это последнее, чего хочет средний интеллектуал, но именно туда нас приводят его коллективные действия.


Вкратце: интеллектуалы кучкуются слева, принимая как социальную норму принцип «ни одного врага слева, ни одного друга справа» из-за того, что они, как и все люди, хотят власти. Левизна — это хаос и анархия, и чем больше у вас анархии, тем больше власти может взять тот, кто обладает возможностями. Чем более упорядочена система, тем меньше людей там отдают приказы. Эта асимметрия показывает, почему корпорации и армия, чья иерархия исполнительной власти строго упорядочена, находятся на правой стороне.


Но если этот кластер существует, он будет любыми способами стараться приобрести власть. Стремление к анархии — это свойство типично Макиавеллианского сознания, племенной модели власти. Для епископов Собора всё, что усиливает их влияние — хорошо (и наоборот). Этот анализ происходит на уровне рефлексов, очень далеко от сознания. Рассмотрите это сравнение освещения в медиа режимов Пиночета и Кастро. Несмотря на то что человеческие жертвы в них едва ли можно сравнить (не говоря о куда больших успехах Пиночета в обеспечении ответственного и эффективного управления), Пиночет получает двухминутку ненависти, а Кастро — сдержанное и благожелательное неодобрение.


Всё дело в том, что режим Пиночета был абсолютно чужим для американского интеллектуала, тогда как из-за связи пуританских святош и большевизма, о которой говорил безумный араб Абдул Альхазред, режим Кастро был им куда более понятен. Если вы набросаете относительные веса социальных связей между Пиночетом и Собором и противопоставите их весам связей Кастро и Собора, вы будете сравнивать ниточку с бицепсом.


Также мы видим, из чего состоит синяя таблетка. После завершения нашего лечения, попробуйте пойти и почитать Хомского. Что вы увидите? Хомский, по сути, требует отдать всю политическую власть в руки Собора. Американская политическая система очень большая и сложная и, конечно, она не находится в них полностью. И ровно в тех случаях, когда мы видим эти исключения, Хомский требует устранить их, выражаясь в соответствии с принципом «это животное очень опасно; оно защищается, если его атаковать». Со своей точки зрения прогрессисты всегда проигрывают. В реальности они всегда побеждают.


Иными словами, трансформация Хомского — это интерпретация любого сопротивления, исходящего со стороны заведомо более слабой, как угнетения, которое осуществляют некие магические силы невиданной мощи. Например, мы можем задать вопрос: кто оказывает больше влияния на американскую политику? Американские профессоры или американские CEO? Дипломаты или генералы? Очевидно, в обоих случаях ответом будет первый вариант. Тем не менее, вокруг любых ситуаций, в которых может быть заметно какое-либо влияние корпораций или военных на прессу, сразу поднимается страшный вой.


Если кто и находится в подходящей позиции для того, чтобы влиять на консенсус, то это (как и писал открыто Уолтер Липпман), именно журналисты, а также университеты, которым они доверяют. Однако левых почему-то не интересует эта дыра в безопасности. Единственная причина, которая объясняет это, на мой взгляд, заключается в том, что они уже подключились к ней. Иными словами, жалобы Хомского всегда происходят тогда, когда другая команда решается попробовать повлиять на общественное мнение. Синяя таблетка.


Кроме того, я придержал ещё одну карту в рукаве. Понимаете, проблема не в том, что наша нынешняя система правительства, которую можно метко описать как атеистическую теократию, почему-то похожа на пуританский Массачусетс. Как сказал бы анатомист, эти структуры не просто аналогичны. Они гомологичны. Эта государственная архитектура — теократия с внешними признаками демократии ­— является постоянной и неотъемлемой частью всей Американской истории.


Отличное описание этой постоянности с точки зрения истории можно найти в «Puritan Origins of American Patriotism» («Пуританские корни американского патриотизма») Джорджа МакКенны; там появляется небольшая спутанность в разговорах о двадцатом веке, но этого стоило ожидать. Как бы то ни было, в качестве демонстрации мне особенно нравится один первичный источник — эта статья из 1942 года, которую я каким-то образом смог найти в чудесном архиве журнала Time.


Чем интересно читать первичный источник из 1942 года, так это тем, что у вас нет смысла сомневаться в его подлинности (если кто-то только не взломал архив Time). Его автор не знает ничего о 1943 годе.


Особенно забавно в этой статье то, что хотя она описывает политическую программу, она описывает её достаточно странно. Вы привыкли считать, что эта перспектива, находящаяся явно где-то на левом конце политической шкалы — это политическое движение. Но анонимный репортёр Time описывает её как религиозную («супер-протестантскую», если быть точным) программу. Разве это не дико?


Мы поймали червя за хвост. Политическая программа и перспектива, которые мы называем прогрессивными, являются программой религиозной секты (по крайней мере, они произошли от неё). Неудивительно, что эта секта, известная под именем экуменистического протестантского мейнстрима — наиболее мощная форма американского христианства, являющаяся прямым, линейным наследником тех самых пуритан, о которых писал профессор Стэлофф.


Для того чтобы вкратце понять, что с ней случилось сейчас, взгляните на эту статью. Обратите внимание, что конгрегационалист и пуританин — по сути, синонимы, и американский унитарианизм — это ответвление конгрегационализма. Конечно, эти системы взглядов успели сильно измениться с тех пор, когда эти ярлыки хоть что-то означали. К шестидесятым годам они слились в некую тёплую кашицу с привкусом NPR [8], которую на UR мы иногда обозначаем как универсализм. Майкл Лёрнер, возможно, предельный универсалист.


Итак, мы увидели всю эту ужасную картину целиком. Это и есть Ктулху. Мы не просто живём в чём-то, отдалённо напоминающем пуританскую теократию. Мы живём в настоящей, подлинной, функционирующей, хотя и не пышущей здоровьем пуританской теократии.


Это значит, что вы не можете верить почти ничему из того, что знаете. Вас обучала эта система, которая претендует на то, чтобы казаться говорящей истину машиной, но явно ей не является. Поскольку США — не Советский Союз, с настоящей наукой (физикой, химией и биологией) тут вряд ли будут проблемы. На самом деле, даже у Советского Союза их было немного.


За исключением всего этого у вас нет ни единого разумного повода верить всему, что вы слышали от Собора — т. е., университетов и прессы. У вас не больше поводов доверять им, чем не больше поводов доверять, скажем, Ватикану. На самом деле, у них есть мотивация обманывать вас, в отличие от Ватикана, так как у Ватикана нет глубоких, тёмных и корыстных связей с бюрократией Вашингтона. Они говорят, что они говорят правду и только правду. Так ли это?


Собор, являющийся неформальным объединением церкви и государства, расположен идеально. У него есть все преимущества бытия формальной частью правительства, и ни одного недостатка этого. Он формулирует публичную политику, поэтому он является нашим основным управляющим органом, но он определённо не несёт никакой ответственности за успех или неуспех этой политики. Более того, он программирует этого маленького червя в головах американцев — с внедрения в дошкольном возрасте до выпуска из университета.


Хуже всего то, что эта система не нова. Она существовала как минимум со времён Франклина Делано Рузвельта — но и то, что было до него, было не сильно лучше. И система перед этой тоже. Если вы хотите полностью разочароваться в мифической Америке, я бы рекомендовал почитать Питера Оливера: забавно узнать, что основная причина, по которой Звёздно-Полосатый Флаг развевается над Домами Свободных и Землёй Смелых[9], заключается в том, что отцу Джеймса Отиса не дали работу.


Поэтому быть просто «консерватором» недостаточно. Хорошо, что вы перестали быть прогрессистом, но вам всё ещё нужна красная таблетка. Наша проблема намного, намного древнее и глубже, чем вам кажется. Я как-то дразнил печально известного Ларри Остера, автора «Взгляда справа» ­— возможно, наиболее последовательного консерватора Сети — тем, что его блог должен называться «Взгляд справа с 1960 года», потому что он встаёт на правую сторону по каждому вопросу после 1960 года. До 1960 года, как бы то ни было, его стоило переименовать во «Взгляд слева». Ларри это не нравилось, хоть это и было правдой.


Всё это может слегка запугать вас — но только слегка. Мы даже не добрались до активного ингредиента нашей таблетки — того ужасного натриевого ядра. Мы показали альтернативную картину реальности, в которой вы живёте не в свободном, пост-оруэлловском мире, но в оруэлловском государстве, которое является ужасным похмельем от старого, странного прошлого. В любом случае, для того чтобы проверить это, нам нужно поймать это контролирующее мозги государство в процессе, собственно, контроля наших мозгов.


Таким образом, поскольку мы не можем доверять ничему из того, что мы знаем, нам нужно проанализировать те темы, в которых наше универсалистское «образование» могло нас запутать и сравнить результат анализа с тем, к чему мы привыкли. Если мы увидим расхождения, оруэлловская интерпретация подтверждается. Если мы их не увидим — что ж, возможно, Собор действительно говорит правду и только правду.


На следующей неделе мы продолжим наше не столь мягкое введение. Красная таблетка будет в ваших руках, и всё, что вам останется — это проглотить её.


(И, да, я помню, что обещал ответить на комментарии к серии «Лоскутное одеяло». На следующей неделе я буду занят этим введением, а потом вернусь к ним.)


[1] https://ru.wikipedia.org/wiki/Диметилтриптамин

[2] https://ru.wikipedia.org/wiki/Организация_экономического_сотрудничества_…

[3] Вымышленный университет в Массачусетсе, появляется в произведениях Лавкрафта. Здесь и далее в некоторых местах Молдбаг вставляет отсылки к Лавкрафту/заменяет на них некоторые слова из книги Стэлоффа.

[4] Предложение 187 заключалось в дополнении конституции штата запретом на использование нелегальными иммигрантами государственных услуг: образования, здравоохранения…

[5] Консервативная организация в США, противостоящая коммунизму, активна в шестидесятые годы.

[6] Организация по защите прав чёрного населения.

[7] Название комиксов о жизни крупной компании.

[8] https://ru.wikipedia.org/wiki/National_Public_Radio

[9] Строчка из американского гимна: “‘Tis the Star-Spangled Banner! O long may it wave / O’er the land of the free and the home of the brave.”


P. S. Кое-где не работают ссылки — из-за того что markdown воспринимает два подчеркивания в ссылках как курсив. Не уверен, что я могу с этим что-нибудь сделать. Чтобы ссылки заработали, из неё нужно удалить из них HTML-теги < em > везде, где маркдаун их заботливо поставил.


#2

С неореакцией забавная штука: половина неореакционных откровений русским абсолютно не в тему. Русские в этом плане американцев обогнали - мы уже в пост-левом мире, на руинах Собора. А их да, ждёт много чудных открытий.

Всё хочу про это написать, но никак не соберусь - лень с американскими варварами разговаривать, да и зачем. Только сюрприз людям портить.


#4

Критика неореакции заслуживает отдельный тред.